- Ванек, ты что ли?.... - к молодому парню, покупающему в ларьке любимые жвачки подбежала девушка и принялась теребить его по волосам. - Тыщу лет тебя не видала, а ведь в одном районе живем.... Ты как?

- Да я все так же, таксую помаленьку....Все по-старому....

- А я недавно на новую работу устроилась - булыжницей.... Из блядей меня ведь  поперли, да ты, наверное, слышал... Теперь во все зеленое одеваюсь, так легче мхом прикидываться, чтоб мусора не загребли...

- Молодец, Натаха! Я в детстве тоже любил булыжники собирать, за них тогда еще не сажали. Только они все равно у меня долго не задерживались....Во-первых, карманы оттягивали  - а мама меня за карманы ругала, а во-вторых, они так смачно разбивали бошки первоклашкам....да и в школе после того как те дохли становилось просторней, а ведь чистый воздух помогает умственной деятельности.

- Мочить первоклашек - благое дело, - ответила девушка,  -  соседский давеча кошку свою элитным коктейлем "Уксус" напоил, дык она, бедняжка, "Мурку" всю ночь не своим голосом орала, а к утру и вовсе скончалась от разрыва голосовых связок....

-Очень супу хочется, - неожиданно вставил парень. - Пойдем в "Чебуречную", супу с цыплятами в честь встречи отведаем!

- Ну уж не знаю...От супу у меня изжога... И вообще, я читала в журнале "Зловонье", что он вреден чрезвычайно...

- Тогда ешь картошку, никто ж не запрещает...Как говорится, любой каприз, гы!

- Ну ладно, пойдем, чё уж....

Парочка проследовала в мрачного вида столовку. Внутри сидели помятые хрычи и полубомжи. Свободным оказался один-единственный столик. Подойдя к нему и грациозно смахнув шелуху съеденной кем-то сушеной рыбы, они присели.
Подвалила жирная официантка полусредних лет в засаленном переднике, бросила на стол меню и, доставая грязным пальцем что-то из зуба, сказала:

- У нас сегодня рыбный день. Подаем только молочное!

- Я буду простоквашу 5-летней выдержки, - радостно взвизгнула девушка.

- Губа у тебя не дура, красавица, -  сказал парень, и тут же добавил,  -  А мне вермишелевого супу дайте! Только охлажденного!

- Сам будешь охлаждать! У нас холодильник сломался  - сказал жиртрест и вальяжно пошел в сторону кухни, по пути дав затрещину худющему гопнику,  жадно лакавшему кефир,  -  В приличном заведении не сьорбают! Это тебе не 5-звездочный отель!

- Как здесь уютно! - воскликнула девушка - И такое приятное обслуживание!

- Ха, детка! У меня есть вкус! - подмигнул ей пацан.

С противоположного конца зала к ним осторожно подполз вороватого вида типок и змеиным шепотом сказал:

- Есть пара халатиков шведских, голубого и розового цвета, как раз ваши размерчики, не желаете ли примерить в укромном местечке? У меня и ключ от подсобки имеется....

- Изыди, тварь!  - нервно сказала девушка  -  не хватало мне еще срок мотать за хранение и ношение этой дряни!

- Ну, у нас и легальные вещи есть, раз вы такая мнительная. Как вам такая обувка? - спросил хрыч, дрожащими руками доставая из тряпичной сумки пару красных лакированых  туфель на шпильке.

- Какая прелесть! - аж вскрикнул парень, - немедленно дайте примерить!!! Боже, хоть бы размер подошел!... - он влез в туфли и с восторгом стал прохаживаться около столика. Со всех сторон на него завистливо смотрели мужики.

- Ваня, тебе очень идет! А этот цвет! Он так оттеняет глаза!

- Вижу-вижу  -  сказал парень и по-мужицки уселся на стул. - Скока хошь? - брякнул он хрычу - вещь-то не новая!

- Ну что вы, как можно....Стопроцентное новьё! Покойная маман всего несколько раз надевала как раз перед тем, как на катафалке решила покататься. 250 зеленых.....

-Побойся бога, нечисть! Дороже вермишелевого супу! Имей же совесть....Заберу за десятку плюс не совсем живого хорька могу дать впридачу.

- А какого рода у хорька неисправность, позвольте поинтересоваться? - сказал хрыч.

- Он кататоник.  Ээээ... двигается мало.

- Что ж, по рукам! Десятка мне твоя ни к чему, а вот хорька возьму, пусть дети дома балуются.

Парень достал из рюкзака хорька и протянул хрычу  -  Только поаккуратней с ним, он нежный.... И расчесывайте хвостик перед сном, он это дело любит...  -  парень незаметно смахнул скупую мужскую слезу.

- Ну, знаете ли, эротические игры с животными - не моя парафия. Максимум телек вместе на ночь посмотрим  -  сказал хрычь, вожделенно облизывая губы,  затолкал хорька в ту же сумку, где  раньше жили туфли, и отвалил...

- Будет теперь в чем на работу пойти, не позорясь - с гордостью сказал Иван. - А то у нас в автобусном парке все мужики в лаковых, один я никак достать не мог - элитный ведь товар....

Подошла официантка, поставила перед  девушкой чашку с неаппетитного вида жидкостью, а перед парнем тарелку еще кипящего супу  - Вот! Охлажденный! Как заказывали!

- Весьма прелюбодействую! - ответил парень и скривил мерзкую рожу вслед отплывающей жопе жиртреста.


Молодые люди обменялись принесенными блюдами. При этом девушка принялась усердно дуть в суп, предварительно собрав волосы в хвост и держа их сзади обеими руками, а парень начал с дикой скоростью размешивать деликатесную простоквашу. Через минуту подобных манипуляций они вновь обменялись посудой и стали  поглощать пищу, молча уставившись друг другу в глаза.  Закончив есть, парень достал из носка, а девушка из лифчика по стодолларовой банкноте, положили их крест-накрест в центре стола, подрисовали при помощи шариковой ручки усы, изображенному
на верхней бумажке президенту, и  удалились, при этом парень с высоты своих шпилек с нескрываемым превосходством посматривал на скрипящих зубами от зависти мужиков.

Выйдя на улицу и сладко потянувшись, девушка сказала:

- Ну, мне домой пора - футбол начинается...

- А мне дома делать нечего - ответил парень - швейная машинка сломалась, а спицы я еще в прошлом году погнул, когда хорьку хотел глаза повыкалывать, уж больно он шустрый, зараза... Пойду лучше прогуляюсь, туфли обновлю.

На этих словах они обнялись  как равные и пошли каждый в свою сторону. Через пару шагов девушка обернулась и крикнула:

- Ты заходи как-нить на неделе, поебемся....

- За мной не застоится - двусмысленно ответил парень и застучал каблучками по тротуару...

Сегодня с утра пораньше на меня напали размышления. Они периодически пытаются это делать, но терпят  быстрое и кровопролитное поражение, поскольку: раз -  мой похуизм не дремлет, и два – клыки его остры. Были времена, когда он был помягче, помоложе и менее нагл. Тогда он вступал с размышлениями в полемику и, неким подобием вербала, наполовину состоящего из матерных слов, пытался свою точку зрения обосновать. Теперь же он действует с позиции силы, мгновенно и беспощадно. Поскольку с вербалом у него, прямо скажем, полный штиль…Короче, размышления не докучали мне уже достаточно давно. Но сегодня произошло странное. Они приперлись поутру. Неожиданно. В это время похуизм, естественно, спал, мерзко храпя. Я лихорадочно его будила, но без толку, потому что, как не трудно догадаться, ему и так всё по хуй, а когда он спит, так и подавно. Размышления же явились не одни, а под руку с социалочкой, которая всегда использовалась ими как тяжелая артиллерия. Она, как обычно, была безукоризненно-порядочно-чопорно одета, а смотрела презрительно и  свысока, потому как знает всё всегда лучше всех.  Я же была безоружна. Пользуясь столь редким и удачным случаем, эти гады были жестоки со мной, как никогда. Они спели  весь свой новый альбом и еще пару старых песен, среди которых больнее всех били по мозгу следующие хиты: «Ты уже взрослая баба, а у тебя ни кола ни двора!!!», «А ты подумала, что дальше делать???» (здесь на бэквокале слаженно и заунывно из недр подсознания подпевали все мои родственники) и, конечно же, гимн всех времен и народов «Как прожить и не работать???» В общем, утро как-то не заладилось…

А с похуизмом я теперь  не разговариваю. Временно. Потому что вести себя надо по-человечески. Пардон, похуистически. То бишь, обязанности свои прямые как следует выполнять. Вот.

Иногда жить так сложно, что слезы брызжут из глаз. Иногда жить настолько же просто. И кажется, что в данную конкретную секунду ты спокойно и без хвастовства знаешь, что было, что есть и что будет… Еще и потому, что данная конкретная секунда содержит это все в себе. И нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. И энергия бурлит и взрывается светом, но уже мягко, без нажима. Ласково. По-птичьи убаюкивая, по-кошачьи умурлыкивая и по-человечески отрезвляя. И бег возобновляется, радуясь прикосновениям, ловля вибрации души, перенося их в плоскость тела, насыщая пространство красотой и невообразимо-блаженной пустотой, которая до такой степени наполнена, что ей негде уместиться в тебе. И ты даже не замечаешь, как она разливается вокруг, тихая, волшебная. И как брызги ее поют свежими голосами, завораживая, притягивая и влюбляя. Они пахнут, как маленькие счастливые сосны, а танцуют, словно звонкие зрелые лебеди. Но вот секунда закончилась, а вместе с ней и вечность. А, может, никогда и не начиналась. Потому что не оперировала категориями начала-конца. Ненужными и мелкими. Никак не соотносимыми   с вечно-длящейся, бесконечно-сущей, тотально-искрящейся СЕКУНДОЙ БЫТИЯ.

Вот  идешь ты по аллейке и улыбаешься солнышку, а солнышко тебе в ответ улыбается…

Справа гастроном со стеклянной витриной и очередь в колбасном отделе. Толстая тетка первая в этой очереди. Наверное, наберет сейчас колбасы для всей семьи -  мужа и троих детей. И соберутся они все на ужин и будут ею смачно так чавкать…А может, мужа у нее и нет, и детей тоже, а только мопс какой-нибудь, которого она ливеркой пичкает, а ему тошно от этой ливерки,  и не только от ливерки, но и от хозяйки тоже…

                А почему это, если толстая тетка, так сразу дети или мопс? Идиотизм какой… Ведь очень даже может быть, что тетка эта – актриса какого-нибудь авангардного театра или гениальный автор, пишущий в уникальном стиле, который сама же и придумала. А колбасу она вовсе даже и не есть собирается. Может быть, колбаса, которую она покупает, - это главный герой ее нового произведения. А выбирает она ее не по степени вкусности и даже не по цене, а по личностным качествам, которые в этой колбасе припрятаны, да только не видит их никто…

                А ты все идешь по аллейке. Ветерок тебе легонько волосы трепает, а они к нему в ответ заигрывают и как будто улететь хотят. И так тебе хорошо и весело оттого, что тетка не просто теткой оказалась. А тут как раз выходит она из двери магазина, и ты ей прямо в лицо улыбаешься – она ж тебе почти что родная теперь.

                 И тут, откуда ни возьмись, выбегает какая-то шавка, и тетка ей деловито так: «Мопся, ану домой!»

                  И как тебе жить после этого?..

А расскажу-ка я вам притчу. В формате небольшого рассказа. А, может, крошечной истории.

Жила была песчаная буря. Молоденькая такая песчаная бурька. И звали ее Борисом. Необычное имя для девочки, скорей всего, подумаете вы. И я с вами, конечно же, соглашусь. Что же мне еще делать, если факты налицо… В остальном же от сверстников она отличалась мало чем. Так вот.  Боря дружила со змейкой Маташей. Поскольку мама Маташи очень любила загадочную и непостижимую страну Россию, то из ее культурных недр взяла и сперла имя для своей малышки, придав ему некие черты змеиного языка. Короче говоря, букву она первую изменила. Естественно, Маташку дразнили в школе всякие Фшзнстахи и Брязыщнити – у них-то имена были нормальные, вот и изгалялись, вместо того, чтоб уроки учить. А Маташечка была девочкой ранимой и не очень в себе уверенной. Еще бы, я на вас бы посмотрела, если б вам пришлось ходить в змеиную школу в кокошнике. Но я вообще не об этом. Я про дружбу вам хотела поведать. Случилось так, что девочки сроднились. На какой почве, сложно сказать. То ли по причине половой и межкультурной извращенности имен, то ли встретились глазами по дороге из Верхних Песков в Нижние Барханы. Но это не суть важно. А важно то, что стали девчата не разлей вода. Да, впрочем, какая в пустыне, собственно, вода. А раз нет воды – то и препятствий особых для дружбы тоже нет. Если бы не одно но. Вскоре после их знакомства, родители Бориса стали замечать странные изменения в поведении дочери: зубы она чистила не так энергично, не гоняла после уроков ветер по пустыне… но что самое странное: ее красивейшие красные глаза стали отливать голубизной (что, как всем прекрасно известно, в корне противоречит физиологии песчаных бурь). Кроме того, во сне она иногда как-то странно шипела. В это же самое время Маташечка отрезала свою русую косу, чем повергла сердобольную родительницу в предсмертно-токсичный шок. (Это у змей такое состояние, когда они еще чуть-чуть, да и отравятся своим же ядом. Обычно возникает на нервной почве.  Я вам поясняю, на случай, если вы вдруг не в курсе). А, что самое ужасное, стала коверкать свой чистейший русский язык, так долго и усердно изучавшийся, песчано-бурьским акцентом, что вообще уже ни в какие ворота не лезло. Тем более, что змеи ворот-то никаких испокон веков и не держали. В общем, родителям происходящее жутко не нравилось. И решили они на детей своих повлиять. Во-первых, запретили им дружить. А во-вторых, стали прививать любовь к традициям своих племен. (Термин племя употреблен здесь мною метафорично – люблю иногда рисануться. На самом же деле, и песчаные бури и змеи сбиваются в стада. Это широкоизвестный факт.) Готовили всякие древне-родовые блюда, массовые гуляния устраивали. Но девочкам на все это было положить. Они взялись за руки и ушли вдаль. И больше их никто не видел. А особенно родители…

В притчах, как известно, всегда заключена какая-нибудь философская мысль. Она, наверное, и в этой где-то есть. Только ищите ее сами. Ибо меня на этот счет как-то уж сильно обламывает… Как и на массу других счетов. Уж извините…

Кристальная ясность застилает глаза. И кожа дышит. И смеется над мозгом. А волосы живут отдельной жизнью. Они меняют цвет, независимо от моих желаний. На тот, который выпал в раскладе. Возможно, гадалка была пьяна, а, может, просто дура. Она не предугадала всех вариантов. И карты выложились пиздоватым образом. А за ними и краски.

Сложно-подчиненные предложения стали моим домом. За неимением лучшего. Или какого-либо.

Шторм, господа. Поэтому, все нахуй с пляжа. А то ведь снесет волной и не найдетесь. Или за тридевять земель и тридесять квартир окажетесь завернутыми  в маленьком пушистом раю, как в одеяле. Но это вряд ли. Или же, как вариант, увидите себя в прозрачных водах утренней капели в каком-нибудь питерском дворике. Или жмеринском - один хуй. А, может, и ни одного. Это тоже, как вариант. И не всегда самый худший.

Отоспаться бы мне…лет на 10 вперед. Да некогда – жить надо…

Если в тихом-тихом озере заведутся журавли, то это будет их вина. Если они при этом еще и начнут бить крыльями, нарушая и мутя тамошнее мнимое спокойствие, то все может превратиться в вату. И тогда, грозный ватный суд может попытаться напарить им какое-нибудь сахарное наказание. Сладкое-пресладкое, а от того и мрачно-противное. Ему-то надо как-то реагировать на беспорядки. На то ж он и суд. Но это вряд ли ему удастся. Ведь воды уже неспокойны, и озеро проснулось. И явь не хочет отпускать его обратно в странный сон, просматриеваемый годами. И все ново и старо. Оказывается, так было всегда. И, оказывается, так никогда не было. А волны все выше и сильнее. И бьют о берег с нескрываемым восторгом.  И луна, освещающая все это безобразие, просто таки диву дается, откуда вдруг взялись приливы и отливы. На месте тихого-тихого озера, неожиданно для самого себя, превратившегося в большое и сильное, ласково светящееся, море.

Петр Захарыч был кристальной души человек. Ейная кристальность (этой самой души) заключалась не в чистоте, как многие могли подумать, а в твердости и некой упрямой нераскрошимости, что ли. Петр Захарыч никогда никого не жалел. Он считал, что жалость – проявление слабости, коей сильные по натуре мужи ни в коем случае не могли себе позволять. Тем не менее, сам себя иногда жалел и тайком плакал в клетчатую жилетку своего и без того несчастного дедушки,  закрываясь в комнате и изливая солено-крупные слезы на уже изрядно подпорченную материю. Дедушка же по причине физической немощности и мягкости характера давно перестал с этим безобразием бороться, отдав последнее воспоминание о клетчато-кудрявой юности на солено-мокрое растерзание. Он знал, что ныть все равно бесполезно. Ведь жалости он не дождется. А новой жилетки и тем более. Да она ему по сути не была и нужна. Равно как и старая, которая была лишь воплощением давно ушедшего но такого желанного времени, где все было зелено и весело, застенчиво и звонко. Где кружились листья, танцуя с ясными мыслями незамутненного сознания, где тело пело и цвело вместе с множеством других молодых  цветущих тел. Поэтому, заслышав очередные всхлипы, доносившиеся из комнаты внука, он вынимал из стакана свою челюсть, вставлял ее куды положено, и шел во двор резаться с мужиками в домино, попутно травя  о политике, лишь бы только не слышать и не знать, не думать и не помнить, а смириться с положением вещей, приняв свою теперешнюю роль не ропща, и осознав старость как естественную переходную форму к новой жизни, в которой снова будет молодость и энергия, а также немощность и старость и еще много чего, возможно и не столь важного, чтобы это упоминать. И вот, сидя за деревянным столом  с тенью  липы на затылке и гулом мужских голосов в голове, он все же думал. О сне, который приснился ему сегодняшней ночью. О сне, в котором он был 4-х летним сыном своего плачущего в данный момент внука. И где был бит отцовской рукой, за то, что, играя, разрезал на лоскутки некий клетчатый предмет, найденный в родительском шкафу. И в процессе избиения ни разу не всхлипнул, потому как, знал, что жалости не дождется. За сим, держался стойко и мужественно, еще и потому, что где-то глубоко внутри чувствовал свою, невесть откуда взявшуюся, и почти абсолютную ответственность за эмоциональную черствость отца.

Этот сон может быть вещим. А может и не быть. Все зависит от того, поднимет ли сейчас дедушка свою старую задницу, чтобы зайти в комнату внука и, обняв его за плечи, расплакаться вместе с ним, попутно вышвырнув жилетку в окно. Или же, останется сидеть, шамкая своей вставной челюстью и шаркая ногами под лавочкой.